?

Log in

No account? Create an account
Пикейная жилетка
Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними
Фрагменты ЮА-симфонии: Искусство на службе освобождения-1 
27th-Jun-2011 11:30 pm
Африка

Искусство на службе освобождения

«О низкое, презренное смиренье!»


Даже во времена беспощаднейшего подавления волеизъявления, самого дремучего террора народ, безмолвствуя, умеет выразить свое несогласие с системой насилия, заявить протест против справедливости и высказать свое понимание лучшей жизни. Наиболее доступными и быстро реагирующими каналами для проявления его отношения к происходящему служат литература и искусство, которые выражают состояние человеческого духа и подлинные устремления народа на каждом этапе. Происходящее в Южной Африке подтверждает это правило.

Перелистывая страницы истории, ловишь себя на мысли о неистребимости добрых начал в человеке, очень часто наблюдаешь, как даже, казалось бы, в крайне не благоприятных условиях безысходного мракобесия формируется передовое общественное сознание, противополагающее себя господствующему, поработительскому,: как подтачиваются официально пропагандируемые стереотипы, возникает революционная нравственность – антипод морали, которую навязывает порабощающая система. Такой процесс неминуем, ничто не может пред отвратить его, ибо побуждение к добру, тяга к идеалу, как говорят в народе коса, неодолимы и всегда принадлежат большинству. Добро – оружие большинства, повторяет другая пословица.

Тема добра и зла проходит через всю нашу жизнь, потому что настоящее искусство никогда не отрывается от реальной жизни. Как в реалистическом искусстве, так и «чистом» есть строгое противопоставление добра и зла. Один из персонажей Шекспира в «Генрихе V» сказал: «...Пора чудес прошла, и мы теперь должны искать причину всему, что происходит». «Шекспир все передает через поэзию, но передаваемое им далеко от то го, чтобы принадлежать одной поэзии, – разъяснял суть его творчества В. Г. Белинский. – ...Те плохо понимают его, кто из-за его поэзии не видит богатого содержания, неистощимого рудника уроков и фактов для: психолога, философа, историка, государственного деятеля и т. д.». Все эти слова вспомнились во время короткой случайной встречи в одной из сопредельных с ЮА стран.

В тот день мы исколесили на автомашине огромны заповедник, пытаясь «щелкнуть» на пленку носорога. Попадались импалы, куду и другие виды антилоп, жирафы, зебры, обезьяны, кабаны, буйволы... Лишь по вечер в густых зарослях желтой, поблекшей на солнце пеке высокой травы нам все-таки удалось разглядеть и запечатлеть издалека милое семейство из 3 грузных носорогов. Смеркалось, и мы поторопились в кемпинг при заповеднике, где заранее зарезервировали домик. Едва устроились, как воцарилась кромешная мгла африканского вечера, начинающегося где-то сразу после 18 часов. Из сгущавшейся тьмы небосвода стали прорисовываться звезды, сиявшие все крупнее и ярче.

Подле нашего дома на специально поставленных в ряд для гостей жаровнях развели огонь и колдовали над шашлыками соседи – пожилая респектабельная пара, их дочь и маленькая внучка. Мы разожгли свой мангал. Обменялись приветствиями, перебросились короткими фразами. Оказалось, что они приехали сюда провести время из ЮАР. Глава семьи Йонас, высокий седовласый спортивного вида мужчина, узнав, что мы – советские, поначалу вел себя настороженно. Но в конце концов в чужом пустынном месте возобладала потребность в общении. Слово за слово – и он поведал нам, что работал цензором, а сейчас отдыхает в отставке, заботится о душе и здоровье, играет в теннис и гольф.

– Ну и нравилась вам ваша профессия? – поинтересовался один из нас, когда мы познакомились поближе.

– Для кого служишь, о тех и тужишь, – после не которой паузы улыбнулся он. – Каждый человек живет там, где повелела судьба, и поступает так, как велят обстоятельства.

Йонас явно был фаталистом.

– Значит, вы считаете возможным поступать и несправедливо, если так велят обстоятельства и те, кому вы служите?

– А вы в России всегда чувствуете себя независимыми от общества, совсем непогрешимыми? – поддел он нас. – Бог не только советует человеку не поддаваться соблазну грехопадения, но и прощает согрешивших.

В общем-то у него была своя точка зрения на нравственность и совесть. Добрые принципы перемешивались в нем с беспринципностью. Однако по всему чувствовалось, что груз прошлого в глубине души тревожит его, и он действительно отдыхал от казуистики, подлости и жестокости своей профессии. В течение всего разговора не раз повторял, что он – не расист и разделяет боль другого человека, но жизнь заставляла его поступать так, как требовалось режиму апартеида.

– От меня требовали не убеждений, а дел, – как бы оправдываясь, сетовал он в беседе с нами, хотя мы и не вступали с ним в полемику. – Я никого не убивал, моим делом было предупредить то, что у нас считается безнравственным. Разве мы не имеем право на собственные понятия о нравственности? Вы верите в коммунизм – и пожалуйста, верьте, хотя мы отвергаем вашу доктрину, не хотим жить по вашим стандартам Мне же дозвольте думать так, как я хочу, и верить то, во что я хочу верить.

В тоне его загорались агрессивные нотки.

– Но вы же сами не следовали своей логике. Запрещая книги, вы ставили вне закона и иные, чем ваши, убеждения.

– Ну и что же? Я действовал в своей стране. В конце концов, не вижу в том ничего дурного. Как правило, мы объявляли вне закона книги, которые возбуждают людей, отрывают их от работы, подстрекают к мятежу.

– Например, «Красное и черное» Стендаля?

Йонас несколько замешкался, но затем, прокашлявшись, оживился и уже как профессионал начал рассказывать об этой истории из своей практики:

– С этим романом произошел курьез. Мы были загружены работой в тот момент, когда он попал нам в руки. Один из цензоров, прочитав название, тут же решил, что это – роман о коммунизме в Африке. Судьба книги вмиг была предрешена. Ну а если говорить начистоту, то неужели вы считаете нравственным сюсюканье вокруг супружеской измены? Не забывайте, буры славятся своим аскетизмом и строгими нравами. Еще лет 30 назад у нас один министр потерял портфель после посещения в Лондоне королевского оперного театра «Ковент-Гарден». И современное телевидение по нравственным соображениям не вводилось у нас вплоть до 1960-х.

Конечно же, разговор о нравах был хорошей миной при плохой игре. По понятным причинам Йонасу хотелось найти какую-то моральную основу для оправдания жесточайшей политической цензуры в ЮАР. Действительное положение в этой области более чем неприглядно. Ссылаясь на закон о публикациях зрелищных мероприятиях, специальная комиссия имеет право запретить любую книгу или фильм как неблагонадежные с точки зрения установок апартеида. 9 членов этой комиссии подбираются по принципам верноподданничества: «Лоб широк, да мозгу мало», «Человек он умный, только мало смысла». Это – образованные, но недалекие, серые, самодовольные люди. Обычно звезд с неба они не хватают, но действуют, если им прикажу твердо. В Южной Африке заправляет, если выразиться словами М. Горького, «мещанин, героически настроенный, способный к нападению». Апартеид воспитывает натуры рептильные, эдаких цивильнообразных пресмыкающихся.

Мы не стали кипятиться, а задали еще один каверзный вопрос:

– Почему в Южной Африке так невзлюбили Шекспира? Один из самых высоконравственных в мире гуманистов вдруг объявлен «аморальным». Странно.

– Ничего подобного. Вы сами-то его читали? А то нынче повелось судить о писателях, не заглядывая в их произведения. Возможно, вы в какой-то степени поймете пас, если почитаете его поглубже. – Он вдруг проявил обстоятельный подход к литературным вопросам.

– Что предосудительного вы нашли, скажем, в «Ромео и Джульетте»? Там же чистая любовь да и только?

– Сплошная эротика. «А смерти девственность свою отдам»? Тоже мне мысли у молодой девушки! Или Ромео: «Я буду ясен: сердцу дорога дочь Капулетти, нашего врага. Мы с ней друг другу отдались всецело...» Не слишком ли откровенно? Есть моменты в человеческих отношениях, которые негоже выносить за скобки Я уже не говорю о том, что с точки зрения нас, белых людей, там что ни строчка, то призыв к революции. – Йонас владел текстом безупречно.

– Как это? – не поняли мы.

– Скажу без похвальбы, я хорошо знаю Шекспира и, признаюсь, люблю читать его. Но считаю, что он – писатель оригинальный, на любителя, не для масс, а для ценителей, во всяком случае, несовместимый с южноафриканской действительностью. Цитирую вам Меркуцио; «О низкое, презренное смиренье!» Или вот синьор Капулетти: «Иль правосудья нету в нашем веке?» Ну что это такое? У нас действительно процесс за процессом идет. Черные бунтуют. Зачем добавлять сумятицы в мозги, сеять сомнения в нашем правосудии, о котором и без того, мы сами знаем, есть много изъянов? Или Тибальт: «С мечом в руках – о мире говорить?» Теперь обратимся к герцогу. Это еще тот тип, вам скажу. Чуть ли не каждая его мысль скрывает довитый подтекст: «С кого же мне за кровь причтется плата?.. Но вам грозит жестокая расплата...» За эти слова немедленно ухватились бы мятежники, призывающие, как они выражаются, на насилие ответить насилием.

– Значит, кому-то насилие вы не возбраняете, а кому-то надо смиренно подставлять спину под дубинки и сджамбоки, с кроткой улыбкой слушать оскорбления? Это же несправедливо.
– Где это в мире вы видели справедливость? Покажите мне такую страну. – Он саркастически взглянул на нас, и в голосе его сквозило даже какое-то наслаждение. – Не уводите меня на голую политику.

Мы трудились над шашлыками, источавшими такой аромат, что самый сытый желудок стал бы выделять сок. Йонас раскурил сигару, успокоился и продолжил:

– Конечно, эротика – чепуха. Шекспир в «Ромео и Джульетте», если быть честным, отнюдь не думал об этом. Каждое же поколение толкует его по-своему. Все дело, скажу вам прямо, в Монтекки и Капулетти. Две белые семьи ссорятся. В нашем доме и без Шекспира неспокойно. Так зачем с театральных подмостков пропагандировать свару, пусть даже и с помощью классики? Ну и другое – неужели вы, тоже белые, как и мы, люди, разрешите вашим дочерям слушать, как Дездемона возглашает прилюдно: «Я полюбила мавра, чтоб везде быть вместе с ним».

Йонас вновь затянулся дымом, потом, улыбнувшись, сказал:

– Быть цензором, конечно, легче, чем писателем. Расскажу, как один из коллег в свое время распушил «Отелло». Он рассудил так: «Во-первых, в завуалированной изощренной форме Шекспир проповедует преступную идею власти черных и прочие коммунистические тезисы. Во-вторых, кафр Отелло убивает милейшего, несколько наивного в своей героической прямолинейности Яго и Дездемону, пусть и недостойную жить на свете, но все же белую Дездемону. И, наконец, если белые женщины начнут подражать Дездемоне, то погибнет раса». Никто из нас и не пикнул против, мы подняли руки в поддержку этого смышленого парня. Он выразил то, что требуют наши жизненные интересы.

Разговор затянулся допоздна. Мы расстались каждый при своем мнении, но оставалось очень двойственное впечатление о человеке, который для себя любит Шекспира, а у других отнимает его, о человеке, умело подлаживающемся к обстоятельствам. Сталкиваясь с подобным пещерным образом мышления, невольно вспоминаешь некрасовские слова: «Бывали хуже времена, но не было подлей».

В 1948-83 в ЮАР были сожжены книги 23 тысяч наименований. Сколько их сгорело по росчерку пера нашего собеседника? У нас не хватило духу спросить его об этом. Власти провинции Трансвааль устроили принародное сожжение обнаруженных экземпляров «Ромео и Джульетты» на том основании, что в трагедии якобы «содержится большое количество эротических сцен, а сюжет построен на конфликте между белыми людьми». До недавнего времени под запретом находилась и трагедия Шекспира «Отелло», которая согласно официальному заключению «в скрытой форме пропагандирует преступную идею власти небелого населения и выдвигает коммунистические тезисы».

«Жертвами» южноафриканских властей стали «Анна Каренина» и «Воскресение» Л. Толстого. Подобный шаг мракобесы из Претории «обосновали» тем, что «романы сочинены русским и, возможно, марксистом». Согласно правительственному бюллетеню «Газетт», каждую пятницу публикующему сообщения об очередных «смертных приговорах» мировой классике, в ЮАР запрещены «Мать» Горького, «Кандид» Вольтера, «Робинзон Крузо» Дефо, «Хижина дяди Тома» Бичер-Стоу, «Приключения Оливера Твиста» Диккенса, «Приключения Тома Сойера» Твена, произведения Арагона, Олдриджа, Сартра и других писателей. Со временем кое-что меняется, когда место твердолобых политиков занимают более гибкие, прагматически мыслящие, но борьба с гуманизмом Шекспира не ослабевает. Избираются лишь более утонченные формы и методы.

И вновь Отелло против Яго

На сцене йоханнесбургского «Маркит театр» разыгрывалась трагедия эпохи Возрождения. Актеры играли искренне – так, будто происходили настоящие события. Однако в зале бушевали не меньшие страсти, чем на сцене, где любящий муж убивал любимую оклеветанную жену. Одни зрители не сдерживали восхищения, другие кипели от негодования. Одни сочувствовали Отелло и Дездемоне, чья судьба все более обретала драматическую окраску, другие шумно подбадривали коварного Яго...

Премьера шекспировской трагедии «Отелло», состоявшаяся в 09.1987, произвела в Южной Африке эффект разорвавшейся бомбы. Роль Отелло исполнял известный черный южноафриканский актер Джон Кани, Дездемоны – белокурая красавица Джоанна Вейнберг.

После их первого поцелуя, как рассказывала режиссер-постановщик Джанет Сузман, к выходу, топая с нарочитой громкостью, направилась первая пара взбешенных белых театралов. Некоторые из хулиганствующих расистов попытались несколько раз завязать пота совку. Многие стучали ногами. Хотя закон, запрещающий любовные отношения и браки между белыми и черными, был отменен в 1985, в жизни ничего не изменилось. Близкие, дружественные отношения между людьми с разным цветом кожи, тем более выставленные напоказ на сцене, оскорбляют «лучшие» чувства консервативной части белых, ратующих за незыблемость расовой сегрегации.

А какая буря разразилась, когда трагедия шла к концу!

Отелло: Я рад, что ты забыла всякий стыд.
Дездемона: Забыла стыд, Отелло милый?
Отелло: Дьявол! (Ударяет ее.)
Дездемона: Ничем не заслужила. (Плачет.)


– Провокация! – заорал, рванувшись к сцене, двухметрового роста бур в элегантном костюме, но с квадратным лицом и выпирающей челюстью. – Мерзкий ничтожный кафр, как ты осмелился поднять руку на белую женщину! Нет, этого нельзя терпеть!

Но большинство зрителей было искренне потрясено игрой актеров, и расистам все-таки пришлось уняться, хотя они шиканьем, свистом и стуком старались сбить актеров, сорвать спектакль.

Успех на долю «Отелло» выпал огромный, небывалый. Пьеса шла при полном аншлаге и в обстановке... ожесточенной конфронтации между зрителями. Во многом успех ее определила концепция режиссера Джанет Сузман.

– Почему вы избрали Шекспира, а не что-либо из современного репертуара? – задали мы вопрос.

Режиссер стояла на своем:

– А кто, как не Шекспир, более всего подходит для современного массового театра? В нем есть все. Дух его пьес созвучен любой эпохе, потому как он боролся с деспотизмом, тоталитаризмом в жизни, с узаконенным злом. Его идеи – носители добра и потому вечны.

– В чем особенности вашей трактовки его произведения?

– Прежде если и случалась у нас постановка этой трагедии, то мавра играл белый, мазавший лицо сажей. Сцена же черного Отелло, целующего белую Дездемону, казалась невыносимой для некоторых любителей Шекспира из белой общины, – раскрыла подоплеку скандала Джанет. – Но для меня как режиссера особенно важно было как можно ярче и более подчеркнуто подать образ Яго. На мой взгляд, бездарный ловкач Яго – это литературный образ, шагнувший из шекспировских времен в ЮАР и хорошо себя там чувствующий. Южноафриканский Яго столь же вероломен и немилосерден. Он лестью лезет в душу, втирается в доверие к черному и одновременно плетет интриги, клеветой и ложью сталкивает людей между собой. Яго совершенно сознательно разрушает то, что могло быть абсолютно совершенным и чистым в человеческих чувствах и отношениях. Ему претят понятия моральности и порядочности, благополучное разрешение трагических конфликтов. Для него нет ничего святого. Он – циник. Подлость – его естественное состояние. Все отрицательное, собранное в образе Яго, можно обнаружить у многих почитателей апартеида в нашей стране. У каждого общества, каждой социальной группы – свой стереотип героя. Пример тому – Яго...

Нужно хорошо знать нравы бурской общины, чтобы не удивляться тому, что лицемеру, интригану, карьеристу Яго, (Нет ли здесь национализма? ;-) – Р.) который требует повышения не по способностям, а «по старшинству», бурно аплодировали. Делаюсь это, как нам рассказывали, без всякого стеснения, в открытую, особенно после слов: «Мавр набьет ей оскомину. Сама природа толкнет ее к другому». Хлопа ли, когда Яго громовым голосом вещал со сцены: <Честь – это призрак... Честь – то, чего у многих не бывает из хвастающих ею...» Как это ни печально, но качества и методы Яго ставятся в пример в стране апартеида. Отношение к Яго – это символ нравственного крушения общества. Деформация понятия чести – первый признак отказа человека от гуманистического начала в пользу низменных инстинктов.

В этой связи интересную мысль об этических нормах в государстве расовой ненависти высказал в одной из бесед известный африканский писатель Нгуги Ва Тхионго:

– Система апартеида вмещает в себя эстетику умирающего мира, мертвого, смрадного мира, разлагающейся социальной системы, которая ничего не может вызвать, кроме отвращения. В борьбе, которую ведет народ в Южной Африке, прорастают семена новой, революционной эстетики. Новая эстетика и старая фактически противоборствуют, и люди действительно хотят видеть в произведениях искусства красоту сопротивления, отображенного во всех перипетиях. В героике борьбы и стремлении к свободе есть величайшее проявление прекрасного...

Южноафриканские правые восприняли постановку «Отелло» как покушение на моральные и эстетические устои их образа жизни. В ходе дебатов в палате собраний депутат от консервативной партии Юргенс Принслоо заявил протест против публикации в журнале южноафриканской авиакомпании «Саут африкэн эйруэйз» фотографии Джанет Сузман и Джона Кани. Изображе ние снятых в обнимку, улыбающихся, счастливых вы павшим на их долю успехом белой женщины-режиссера и чернокожего актера возмутила Принслоо и его присных. Они требовали запрета спектакля и расправы над его создателями. Однако власти не решились на столь демонстративный шаг, что, пожалуй, тоже свидетельствует об определенных переменах, которые происходят в стране. «Ничего, кроме омерзения и презрения, я к этим людям не испытываю», – сказала журналистам Джанет.

Джон Кани стал первым черным южноафриканцем, исполнившим роль Отелло. Он же считается основателем «Театра протеста» в Южной Африке. Незадолго до скандала с «Отелло» много шума наделала постановка драмы шведского автора Августа Стриндберга «Фрекен Юлия», где, к неописуемой ярости ревнителей расистской нравственности, Кани сыграл черного слугу, соблазненного белой женщиной. По ходу действия он обнимал свою прекрасную госпожу – белокурую актрису Сандру Принслоо. Дело доило до того, что Кани вынужден был нанимать телохранителей для обеспечения личной безопасности по пути из дома в театр и обратно.

– Каждый южноафриканец травмирован апартеидом, – говорил Кани. – Вы, наверное, слышали о зверском нападении на моих белых коллег Андре Ломбарда и Андре Жака Ван дер Мерве. Цель моих выступлений на сцене – дать людям надежду на справедливую Южную Африку, которая будет принадлежать всему народу, независимо от цвета кожи отдельных его представителей. Как говорится, «и есть несчастному надежда, и неправда затворяет уста свои».

Джон напомнил об одном из многих случаев расправы с деятелями искусства. Неугодных актеров, какими бы талантливыми они ни были, власти Южной Африки не щадят. Поздним вечером 12.02.1987 года Андре Ломбард и Андре Ван дер Мерве возвращались на машине домой после представления. В безлюдном месте близ Йоханнесбурга дорогу им перегородил автомобиль БМВ, из которого выскочили 4 человека. Из кустов позади выехал и перекрыл обратный путь другой лимузин. 9 белых, изрыгая ругательства на африкаанс, кулаками и резиновыми дубинками принялись избивать актеров.

– За что вы над нами измываетесь? – спросил преступников не терявший самообладания Ломбард.

– Вы хотели играть на сцене – вот и доигрались, – взвизгнул один из террористов.

Ломбарду сломали нос, а Ван дер Мерве пришлось наложить 7 швов на лице.

«Вина» актеров состояла в том, что они, вопреки запрету властей, стали играть в антивоенной пьесе Энтони Аккермана «Где-то на границе». В ней повествуется о белых новобранцах, которых с призывного участка насильно направили в лагерь в Намибии для операций против «мятежников» – намибийцев, борющихся за не зависимость своей родины. Над рекрутами издеваются, принуждая их стать убийцами невинных людей. Ван дер Мерве с блеском изображал капрала-солдафона, у которого один аргумент – кулак.

– Меня не запугать, – заявил он, выходя из больницы. – Я не боюсь смерти. С детства нам, белым, внушали: «Делающие зло истребятся», – но многие из нас сознательно живут злом...

В 04.1988 Джон Кани поставил в «Маркет-театре» пьесу «Кровавый узел» Атола Фугарда. В центре ее – 2 брата-африканца. Их судьба складывается по-разному только из-за того, что у одного из них настолько светлая кожа, что его принимают за белого. Иностранцу, не знакомому с южноафриканскими реалиями, трудно понять, зачем братьям нужно бороться, чтобы приспособиться к дикому, противоестественному образу жизни.

– Если бы в стране были нормальные условия, у нас не было бы нужды в политическом театре, – рассуждает Кани. – Как актер, я борец. Я сражаюсь за освобождение своей родины от ярма расизма.

Будущий создатель «Театра протеста» родился в 1945 в Нью-Брайтоне, африканском пригороде Порт-Элизабета. Он рано стал играть на самодеятельной сцене – в школе и своем квартале. Все произошло непроизвольно, как это часто бывает с прирожденным артистом.

– Отец противился моему увлечению, считая лицедейство признаком аморального поведения, – вспоминает Джон.

Его первым настоящим успехом была роль в пьесе Фугарда «Сизве Банзи умер». Он выступал в театре на Бродвее и получил там премию за лучшее исполнение роли.

– После исполнения роли Отелло я получил письмо от белого, который предупреждал, что если когда-либо мы встретимся с ним на узенькой дорожке, только один из нас уйдет домой живым. Я посмеялся, мысленно определив себе роль победителя в воображаемой стычке. Мне и другим актерам случается иметь дело с угрожающими письмами и звонками.

Но Кани не назовешь слабонервным. Страх лишает человека индивидуальности и разрушает истинно творческую натуру.

– Но отрадно другое: не раз после представлений за кулисы приходили белые зрители и по-братски жали мне руку. – В голосе его проскальзывают нотки удовлетворения. – Расизм – удел обывателей. И потом, я просто продолжаю много работать. Я очень серьезно отношусь к работе. Слава и деньги для меня не самое главное. Я хочу, чтобы мой народ освободился от господства белого меньшинства. Именно поэтому я в театре. Считаю, каждый из нас – актер, музыкант, певец, художник, скульптор, поэт, врач, человек любой профессии – должен разоблачать трагедию, которую несет с собой апартеид.

В 1985 полицейские убили его младшего брата – Ксолиле, открыв «на всякий случай» огонь но «подозрительно многочисленной» очереди у автобуса рядом с африканским кладбищем в Нью-Брайтоне. «Расследование» длилось всего 2часа, после чего было объявлено, что «военный патруль действовал в рамках закона».

– Я глубоко озабочен положением в своей стране. Наше терпение кончилось. Нас не удовлетворяют запоздалые и куцые реформы. Мы уже живем по законам военного времени. Африканские поселки наводнены солдатами. Мы ежедневно хороним детей. Белые южноафриканцы гибнут на границе с Анголой и в Намибии за чуждые им интересы. Каждый человек своим посильным вкладом может содействовать приближению свободы.

– За последние 2 десятилетия в Южной Африке не произошло каких-либо реальных перемен, – соглашается с ним Джанет Сузман. – Я пессимистка, когда речь заходит о будущем. Белое меньшинство не сделало существенных шагов к тому, чтобы поделиться властью с другими расовыми группами. Похоже, прав писатель Алан Пейтон, который устами одного из персонажей романа «Плачь, прекрасная страна» сказал: «Более всего в жизни я опасаюсь, что однажды, когда белые повернутся лицом к любви, они обнаружат, что мы стали их ненавидеть».

Джон гордится своим детищем – «Театром протеста». По его мнению, театр – одна из немногих легальных возможностей для самовыражения представителей африканского большинства. Патриотизм, считает он, это естественное состояние человека, корнями своей души связанного с родиной и народом, давшими ему жизнь. Патриотическое чувство зреет и укрепляется в нем не заметно на фоне повседневной жизни. Оно передается с молоком матери, не терпит фальши, пустословия и театральности, а в качестве доказательств требует только добрых дел на благо народа, готовности к ним без раздумий и колебаний.

– Ради демократической Южной Африки я готов принести себя в жертву, с улыбкой лечь в гроб. Очень хочется, чтобы моя страна избавилась от позора и стала подлинно великим государством. Позволительно ли ныне помышлять о развлекательных пьесах?..


1 Сджамбок – тяжелый гибкий хлыст с металлическим наконечником, оставляющий на теле рваные раны.
This page was loaded Aug 20th 2019, 7:16 pm GMT.